Кто так рисует сейчас в Испании?
Образы разложения
Он переносится в далекое детство
Способность преобразовывать
До знакомства с Галой
Дали встречает русскую женщину
Велико влияние Галы Дьяконовой
Я рисовал, вдохновляясь теориями кубистов
Каталог первой выставки
Ана Мария
Между 1936 и 1937 годом
Метаморфоза Нарцисса
Через десять лет
В Кадакесе Дали не удается сосредоточиться
Дали умалчивает об этом
Отец хотел сделать для меня невозможной жизнь в Порт-Льигате
Рай детства
Миф о Вильгельме Телле
Сальвадор Дали никогда ничего не делал наполовину
Старость Вильгельма Телля
Темная львиная тень
Постоянно терзавшая художника мысль
Картина вошла в историю живописи
Дали считался исключенным из группы сюрреалистов
Идея симбиоза Вильгельма Телля с Наполеоном
Дали несколько изменяет концепцию Фрейда
Дали в "Театро Мариа Герреро"
В нем ничего уже не осталось от того Дали
Пикассо вел себя так, словно Дали умер
Пикассо и Дали
Дали был потрясен
За закрытой дверью переходит в мир иной Веласкес
Богомол
Наполеон, изображенный на жестяной банке
Смерть матери была огромным ударом для Сальвадора Дали
Отражение самого Дали
Его друзья-сюрреалисты
Возвращаясь домой
Широкая известность
"Сумеречный" доисторический пейзаж
Дали погружен в молоко
Невротическая одержимость художника
Секс и паранойя
Дали заканчивал книгу
Новости из Лувра
Возвращение путешественников
Сфинкс на воле
Приговоренный дважды
Мастурбатор
Самка богомола
 
Сфинкс на воле
Сфинкс на воле пожирает людей так же, как уничтожает себе подобных самка богомола в плену. И только когда Эдип отгадал загадку, с которой никто не мог справиться: "Кто ходит сперва на четырех ногах, затем на двух, а потом на трех?", ответив: "Человек", Сфинкс бросился в пропасть и разбился о камни, так похожие на скалы бухты Кульеро. С этого момента перед Эдипом открыта дорога к саморазрушению, хотя он об этом не подозревает. Точно так же мать Дали должна умереть, чтобы ее сын вознамерился стать бессмертным и встретился с трагическим мифом "Анжелюса", хотя, принимая это решение, он не подозревал о подобной встрече. Точнее, не то чтобы не подозревал, — он просто пока не в состоянии понять истинный смысл воспоминания о кипарисах во дворе колехио, который станет ему ясен много позже, и, созерцая скалы Кап-де-Креус, художник решает посадить среди них две сотни кипарисов, деревьев, которые превратились для него в символ каменного века и материнского чрева.

Неважно, в каком обличье предстает мать — самки богомола или Сфинкса, — все равно она палач, который обрек художника на грех рождения. Если перевести это на язык библейских символов, то мать будет первой женщиной, змеем-искусителем и одновременно ангелом с карающим мечом, поскольку, родив, обрекла сына на изгнание из рая и на смерть. Представление Дали о себе самом как о жертве сексуального насилия со стороны матери — вымышленном или имевшем место в действительности — лишь усугубит его убежденность, что он расплачивается позором явления в мир за чужой грех. Поэтому художник провозглашает, что его "извращенность" тоже должна восприниматься как "чудесная". Это объясняет, каким образом — вспомним об эротическом рисунке Милле — на картине "Вокзал в Перпиньяне" сын превращается в призрака, мстящего за судьбу Дали путем совершения содомского греха с не менее призрачной матерью; без сомнения, даже с чисто физиологической точки зрения это кровосмешение является пародией на половой акт двух любящих существ.

В книге "Трагический миф "Анжелюса" Милле" Дали указывает, что, вне всяких сомнений, эта типичная примитивная крестьянка является материнским вариантом жестокого мифа о Сатурне, об Аврааме, о Боге-Отце и о Вильгельме Телле, отдающих на заклание собственных детей. Заметим, хотя сам художник не обратил на это внимания, что если мать — самка богомола, давая ему жизнь, изгоняет его из рая своего лона, то двадцать девять лет спустя Вильгельм Телль снова изгонит его из рая — на сей раз из рая отчего дома. И тем не менее Дали возвращается, поскольку, согласно доктору Румгэру, психические ресурсы его неисчерпаемы. Он возвращается на родную землю, которая для него все равно что плацента для плода, и находит приют в доме Лидии Ногер, ставшей человеческим воплощением умершей матери. Впоследствии Дали купит дом Лидии и построит на его месте другой. Показательно, что для жилья он выбирает Порт-Льигат, расположенный позади отцовского владения в Кадакесе, словно повторяя символически с Вильгельмом Теллем содомский грех, совершаемый богомолами. С этого дня и до той поры, когда художник предпочтет добровольное заточение в замке Пубол — еще одна воплощенная в камне метафора материнского чрева, — чтобы умереть там, он, как Антей, будет постоянно возвращаться на родную землю, в Порт-Льигат, где напишет все свои лучшие полотна.

Его жизнь, подобно судьбам других великих людей, в которых, определяющую роль играл Эдипов комплекс, — это его картины и его книги, где он самообнажается с обескураживающей искренностью. Даже после смерти родители то и дело в разных обличьях возникают на его картинах: мать — в виде самки богомола или Сфинкса, пожирающего людей; отец — в виде Юпитера и Вильгельма Телля. Родители для Дали — мифические чудовища, его Сцилла и Харибда. И все-таки этот семейный портрет неполон без другого Сальвадора Дали: первенца Сфинкса и Вильгельма Телля, ребенка, у которого были внешность и имя художника. Удивительно, что, хотя Дали смутно ощущает его присутствие на картине Милле, он его так и не узнает.