Кто так рисует сейчас в Испании?
Образы разложения
Он переносится в далекое детство
Способность преобразовывать
До знакомства с Галой
Дали встречает русскую женщину
Велико влияние Галы Дьяконовой
Я рисовал, вдохновляясь теориями кубистов
Каталог первой выставки
Ана Мария
Между 1936 и 1937 годом
Метаморфоза Нарцисса
Через десять лет
В Кадакесе Дали не удается сосредоточиться
Дали умалчивает об этом
Отец хотел сделать для меня невозможной жизнь в Порт-Льигате
Рай детства
Миф о Вильгельме Телле
Сальвадор Дали никогда ничего не делал наполовину
Старость Вильгельма Телля
Темная львиная тень
Постоянно терзавшая художника мысль
Картина вошла в историю живописи
Дали считался исключенным из группы сюрреалистов
Идея симбиоза Вильгельма Телля с Наполеоном
Дали несколько изменяет концепцию Фрейда
Дали в "Театро Мариа Герреро"
В нем ничего уже не осталось от того Дали
Пикассо вел себя так, словно Дали умер
Пикассо и Дали
Дали был потрясен
За закрытой дверью переходит в мир иной Веласкес
Богомол
Наполеон, изображенный на жестяной банке
Смерть матери была огромным ударом для Сальвадора Дали
Отражение самого Дали
Его друзья-сюрреалисты
Возвращаясь домой
Широкая известность
"Сумеречный" доисторический пейзаж
Дали погружен в молоко
Невротическая одержимость художника
Секс и паранойя
Дали заканчивал книгу
Новости из Лувра
Возвращение путешественников
Сфинкс на воле
Приговоренный дважды
Мастурбатор
Самка богомола
 
Отражение самого Дали
Помимо "Анжелюса" можно назвать еще одно детское впечатление: кипарисы, которые постоянно, в разных вариациях, будут возникать в творчестве художника. Осенью 1912 года ребенок, обожаемый матерью ("Ненаглядный, чего ты хочешь? Тебе нужно что-нибудь?"), весьма неохотно ходит на занятия в католическом колехио. Он твердо решил про себя, что не желает ничему здесь учиться, и, сидя за партой, рассеянно смотрит в окно на растущие в школьном дворе два кипариса. Деревья эти — неотъемлемая часть пейзажа Фигераса, и почти все они одинаковой высоты. Дерево, что растет справа, стоит совершенно прямо, а то, что левее, — слегка склонилось к нему. На закате солнце окрашивает верхушки кипарисов в темно-красный цвет—словно их окунули в вино; потом они постепенно темнеют. Вот слышится звон колокола, и ученики поднимаются на вечернюю молитву—анжелюс; сложив руки и смиренно опустив головы, они хором вторят священнику. Темнеет, и силуэты двух кипарисов расплываются во мгле, но перед глазами Дали стоят их верхушки, багровеющие в лучах заходящего солнца, словно языки пламени.

После общей молитвы дверь классной комнаты распахивается, и в конце коридора мальчик видит ярко освещенную репродукцию картины Милле "Анжелюс". Каждый вечер она производит на него одинаковое впечатление: ребенок остро чувствует смутную, непонятную тревогу. Ему кажется, что изображенные на картине люди следят за ним, и в глубине его существа разгорается нечто вроде тайного удовольствия, придающего особый привкус страху. К концу дня ребенку начинает казаться, что его охраняют пять стражей: крестьяне с картины Милле, два кипариса и распятый Иисус, висящий как раз над головой восседающего за учительским столом монаха. Сам того не замечая, — во всяком случае, он нигде не говорит, что замечает, — Дали начинает воспринимать классную комнату как аналог родительской спальни, где при виде пяти "персонажей" его охватывает тот же необъяснимый ужас, вперемешку с глубоко запрятанным удовольствием: родители, распятый Христос Веласкеса, призрак умершего брата и фотография покойного. Если забыть, что Дали в детстве как/две капли воды походил на первенца нотариуса, то Иисус Христос — единственный из перечисленных пяти "персонажей" перекочевывает из супружеской спальни в классную комнату католического колехио. В известном смысле здесь он — отражение самого Дали, поскольку именно с Сыном, приносимым в жертву Отцом, будет отождествлять себя художник в своей версии мифа о Вильгельме Телле.

Можно с уверенностью утверждать, что, изменись хоть чуть-чуть детское восприятие будущим художником багровеющих на закате кипарисов и "Анжелюса" Милле, и вся его дальнейшая жизнь стала бы иной. Покорись Дали воле Всевышнего Отца, он стал бы правоверным христианином и не было бы в его жизни "святотатственных лет" — самых плодотворных в творческой биографии, он не ударялся бы в мистицизм, чтобы потом, во времена правления Папы Иоанна XXIII или Павла VI, забыть об обретенной вере. Естественно, в таком случае он бы не перерабатывал столь своеобразно старый миф, превращая — без всякого разрешения Софокла или Фрейда — Лая в Вильгельма Телля, и не приближал бы к нам классические архетипы — случай беспрецедентный в истории живописи: до него на это решился лишь Веласкес в своих знаменитых "Пряхах". И уж конечно, он не приписывал бы на картине фразу: "Иногда мне нравится плевать на портрет моей матери", совершая — к вящей славе сюрреализма — настоящий "чистый поступок".