Кто так рисует сейчас в Испании?
Образы разложения
Он переносится в далекое детство
Способность преобразовывать
До знакомства с Галой
Дали встречает русскую женщину
Велико влияние Галы Дьяконовой
Я рисовал, вдохновляясь теориями кубистов
Каталог первой выставки
Ана Мария
Между 1936 и 1937 годом
Метаморфоза Нарцисса
Через десять лет
В Кадакесе Дали не удается сосредоточиться
Дали умалчивает об этом
Отец хотел сделать для меня невозможной жизнь в Порт-Льигате
Рай детства
Миф о Вильгельме Телле
Сальвадор Дали никогда ничего не делал наполовину
Старость Вильгельма Телля
Темная львиная тень
Постоянно терзавшая художника мысль
Картина вошла в историю живописи
Дали считался исключенным из группы сюрреалистов
Идея симбиоза Вильгельма Телля с Наполеоном
Дали несколько изменяет концепцию Фрейда
Дали в "Театро Мариа Герреро"
В нем ничего уже не осталось от того Дали
Пикассо вел себя так, словно Дали умер
Пикассо и Дали
Дали был потрясен
За закрытой дверью переходит в мир иной Веласкес
Богомол
Наполеон, изображенный на жестяной банке
Смерть матери была огромным ударом для Сальвадора Дали
Отражение самого Дали
Его друзья-сюрреалисты
Возвращаясь домой
Широкая известность
"Сумеречный" доисторический пейзаж
Дали погружен в молоко
Невротическая одержимость художника
Секс и паранойя
Дали заканчивал книгу
Новости из Лувра
Возвращение путешественников
Сфинкс на воле
Приговоренный дважды
Мастурбатор
Самка богомола
 
Смерть матери была огромным ударом для Сальвадора Дали
Смерть матери была огромным ударом для Сальвадора Дали. Он осознает, насколько боготворил ее, и горечь этой утраты никогда не утихнет. Фелипа Доменеч навсегда останется для своего сына идеалом. Именно тогда понимает Дали, что "нравственная ценность ее души" была выше земных критериев, а доброты этой женщины с лихвой хватило бы на двоих — так широким плащом могут укрыться два человека. В свою очередь, материнская любовь доньи Фелипы была такой цельной, такой гордой, что даже извращенность Дали становилась привлекательной. Смерть матери представляется Дали вызовом, который судьба бросает лично ему. Не в силах примириться с этой потерей, Дали чувствует, "как тысячелетний ливанский кедр распрямляет ветви в глубине его души". Он плачет, скрежеща зубами, и даже клянется, что отнимет донью Фелипу у смерти с помощью лучей света, которые однажды воссияют вокруг его головы. В конце концов художник, по его собственному признанию, решает ответить на вызов, брошенный ему роком, и стать бессмертным.

Тем не менее, как мы уже знаем, восемь лет спустя на своей первой парижской выставке Дали заявит, что иногда ему нравится плевать на портрет своей матери. Если взглянуть глубже, такая эксцентричность означает откровенный бунт и несоблюдение всех правил, провозглашенных сюрреалистами. Напомним, что в 1929 году Бретон опубликовал "Второй манифест сюрреализма", где очень четко определил идеальный "чистый поступок": "Выйти на улицу с пистолетом в руке и открыть наугад стрельбу по толпе, пока не схватят". Альбер Камю сравнивал это высказывание Бретона с известной фразой Германа Геринга: маршал говорил, что, когда в его присутствии произносят слово "культура", он хватается за пистолет. На эту же параллель указывает и Элено Санья в своей работе "Ночь над Европой: немецкий фашизм", полагая, что подобные высказывания Бретона отражали царивший в Европе нигилизм, благодаря чему и стал возможен феномен Адольфа Гитлера. На самом же деле за призывами Бретона к вооруженному насилию ничего нет, хотя однажды он и явился на собрание дадаистов с двумя пистолетами, прикрепленными у виска. В 1929 году Бретон все еще заворожен одним случаем с Жаком Вашэ: 24 июня 1917 года на премьере пьесы "Груди Тиресия" Вашэ спрыгнул в оркестровую яму и, выхватив револьвер, стал угрожать, что начнет стрелять по зрительному залу. Именно Бретон обезоружил его, но происшествие это потрясло его так сильно, что память о нем никогда не сотрется, даже после смерти Вашэ, который умер в 1919 году, приняв большую дозу снотворного.

По правде говоря, ни Бретон не способен открыть огонь по толпе, ни Дали — плевать на портрет покойной матери. Но их вызывающие заявления внутренне связаны: Дали, который полагал, что группа сюрреалистов — его новая семья, где Бретон является патриархом, вовсе не хотел порочить память доньи Фелипы, он лишь хотел произвести впечатление на приемного отца, совершив по-настоящему сюрреалистический поступок. Позже Бретон попытается оправдать варварскую выходку своего последователя временным помрачением разума, а Дали будет доказывать, что лишь изобразил собственное сновидение, и это вполне убеждает журналиста, не слишком разбирающегося в сюрреализме и еще меньше — в психоанализе. Однако вопиющий контраст между чудовищной выходкой Дали в галерее Гёманса и его преклонением перед матерью должен иметь более глубокие причины, которые нельзя обойти вниманием. Понять это противоречие поможет одна из наиболее глубоких привязанностей Дали — его страстное преклонение перед картиной Милле "Анжелюс".