Кто так рисует сейчас в Испании?
Образы разложения
Он переносится в далекое детство
Способность преобразовывать
До знакомства с Галой
Дали встречает русскую женщину
Велико влияние Галы Дьяконовой
Я рисовал, вдохновляясь теориями кубистов
Каталог первой выставки
Ана Мария
Между 1936 и 1937 годом
Метаморфоза Нарцисса
Через десять лет
В Кадакесе Дали не удается сосредоточиться
Дали умалчивает об этом
Отец хотел сделать для меня невозможной жизнь в Порт-Льигате
Рай детства
Миф о Вильгельме Телле
Сальвадор Дали никогда ничего не делал наполовину
Старость Вильгельма Телля
Темная львиная тень
Постоянно терзавшая художника мысль
Картина вошла в историю живописи
Дали считался исключенным из группы сюрреалистов
Идея симбиоза Вильгельма Телля с Наполеоном
Дали несколько изменяет концепцию Фрейда
Дали в "Театро Мариа Герреро"
В нем ничего уже не осталось от того Дали
Пикассо вел себя так, словно Дали умер
Пикассо и Дали
Дали был потрясен
За закрытой дверью переходит в мир иной Веласкес
Богомол
Наполеон, изображенный на жестяной банке
Смерть матери была огромным ударом для Сальвадора Дали
Отражение самого Дали
Его друзья-сюрреалисты
Возвращаясь домой
Широкая известность
"Сумеречный" доисторический пейзаж
Дали погружен в молоко
Невротическая одержимость художника
Секс и паранойя
Дали заканчивал книгу
Новости из Лувра
Возвращение путешественников
Сфинкс на воле
Приговоренный дважды
Мастурбатор
Самка богомола
 
Отец хотел сделать для меня невозможной жизнь в Порт-Льигате
"Отец хотел сделать для меня невозможной жизнь в Порт-Льигате, поскольку мое соседство бросало на него тень", — писал Дали в "Тайной жизни". Если бы Дали покорился и внутренне смирился с тем, что обречен быть отражением умершего первенца, или — еще лучше — вовсе бы отказался от собственной индивидуальности, чтобы дон Сальвадор мог вылепить его по своему образу и подобию, другими словами, символически дать ему другую жизнь, — тогда Дали был бы прощен и допущен под отчий кров. На самом же деле истоки этого разрыва, так до конца и не преодоленного, несмотря на два внешних примирения, надо искать в прошлом. Дали в "Дневнике одного гения" признает в 1952 году: "Ницше пробудил во мне мысли о Боге. Но того архетипа, которому я с его легкой руки стал поклоняться и подражать, оказалось вполне достаточно, чтобы отлучить меня от семьи. Я был изгнан потому, что слишком прилежно изучил и слишком буквально следовал тем атеистическим, анархическим наставлениям, которые нашел в книгах своего отца. К тому же он не мог перенести, что я уже превзошел его во всем и даже в богохульстве, в которое я вкладывал куда больше злости, чем он".

Когда в июне 1940 года, спасаясь от мировой войны, Дали бежит из Франции в Америку, он неожиданно ненадолго появляется в Фигерасе. Нотариус крепко обнимает его и несколько часов проводит с сыном, молча слушая его рассказ. Дон Сальвадор уже не тот человек, что когда-то в той, другой жизни громогласно провозглашал Лорку самым великим из драматургов. С годами он сильно сдал, сказалась и братоубийственная испанская война, и теперь в пышно зеленеющей листве дону Сальвадору видится облик Бога, если верить рассказам Жозепа Пла. Он уже не вспоминает об иронии судьбы — если вообще когда-нибудь размышлял об этом, — благодаря которой именно он в свое время вел переговоры о выставке сына в парижской галерее Гёманса, той самой выставке, на которой появилась злополучная картина с вызывающей припиской. Условиями контракта были три тысячи франков задатка и процент от продажи картин; деньги Гёманс должен был представить не позднее зимы. Камиль Гёманс также мог оставить себе три любые понравившиеся ему картины — все казалось столь продуманным, столь безупречным, что невозможно было вообразить семейную драму, воспоследовавшую за этой выставкой. Нотариус был бы рад забыть о трагедии, но это ему не удавалось, а случись такое — Ана Мария не замедлила бы напомнить.

Дали же во время этого визита в Фигерас, возможно, размышлял о том, что в глазах семьи: отца и сестры, которых он запечатлел на блестящем рисунке 1925 года, и в глазах тетушки, портрет которой вполне в стиле Ренуара он написал когда-то в Кадакесе, — он еще не состоялся как личность. И хотя он вернулся не завшивевшим, но все же приехал, спасаясь бегством, спасаясь от войны в Европе, как в 1934 году он бежал из Испании от начинавшихся там событий. Через много лет он скажет Андре Парино — признание это отражает образ мыслей жадного до денег крестьянина, — что произвел впечатление на своего отца только в 1948 году, когда, возвращаясь из Соединенных Штатов, приехал навестить родных в роскошном "кадиллаке". Этот "кадиллак" "свидетельствовал о моем успехе, — писал Дали в "Невыразимых признаниях", — и доказывал, что бессмысленно бороться против моей гениальности".