Кто так рисует сейчас в Испании?
Образы разложения
Он переносится в далекое детство
Способность преобразовывать
До знакомства с Галой
Дали встречает русскую женщину
Велико влияние Галы Дьяконовой
Я рисовал, вдохновляясь теориями кубистов
Каталог первой выставки
Ана Мария
Между 1936 и 1937 годом
Метаморфоза Нарцисса
Через десять лет
В Кадакесе Дали не удается сосредоточиться
Дали умалчивает об этом
Отец хотел сделать для меня невозможной жизнь в Порт-Льигате
Рай детства
Миф о Вильгельме Телле
Сальвадор Дали никогда ничего не делал наполовину
Старость Вильгельма Телля
Темная львиная тень
Постоянно терзавшая художника мысль
Картина вошла в историю живописи
Дали считался исключенным из группы сюрреалистов
Идея симбиоза Вильгельма Телля с Наполеоном
Дали несколько изменяет концепцию Фрейда
Дали в "Театро Мариа Герреро"
В нем ничего уже не осталось от того Дали
Пикассо вел себя так, словно Дали умер
Пикассо и Дали
Дали был потрясен
За закрытой дверью переходит в мир иной Веласкес
Богомол
Наполеон, изображенный на жестяной банке
Смерть матери была огромным ударом для Сальвадора Дали
Отражение самого Дали
Его друзья-сюрреалисты
Возвращаясь домой
Широкая известность
"Сумеречный" доисторический пейзаж
Дали погружен в молоко
Невротическая одержимость художника
Секс и паранойя
Дали заканчивал книгу
Новости из Лувра
Возвращение путешественников
Сфинкс на воле
Приговоренный дважды
Мастурбатор
Самка богомола
 
До знакомства с Галой
До знакомства с Галой искусство художника было подчинено эстетике мягкого и тому, что впоследствии он назовет "победой над иррациональным". Неуверенный в том, что он — это действительно он, а не всего лишь тень умершего брата, Дали предается эксгибиционизму, дендизму и разрушению собственной личности. Именно в этом состоянии он вместе с Бунюэлем и Лоркой наносит визит Хуану Рамону Хименесу. Знаменитый поэт, прощаясь с ними, взволнованно произносит: "Я познакомился с людьми, которым принадлежит будущее. Дали — гений, Бунюэль — непосредственный сумасброд, делающий удивительные вещи, а Федерико Гарсиа Лорка —    огромный поэт". Выйдя от Хименеса, сумасброд и гений пишут ему идиотское непристойное письмо, в котором называют его сыном шлюхи и педераста, пренебрежительно отзываясь о всем его творчестве, включая "Платеро и я". Уже заклеив конверт, Бунюэль колеблется, но Дали, выведенный из себя сомнениями друга, бросает письмо в почтовый ящик. Много позже он попытается оправдать эту выходку, утверждая, что в Испании тех лет были в моде необъяснимые поступки. "Мы так себя и вели".

В те годы Дали доводит до совершенства дендизм своих масок. Он носит широкополую шляпу, заворачивается в длинный, волочащийся по земле плащ, завязывает галстук бантом, отпускает волосы до плеч и не расстается ни с тростью, у которой набалдашник в виде собачьей головы, ни с трубкой. Однажды в Паласио де Кристаль Дали увидел женщину с выбритыми бровями, увешанную драгоценностями — она показалась молодому художнику верхом элегантности. Он тут же решает изменить свою внешность: коротко подстригает волосы и обильно смазывает их брильянтином, покупает хороший костюм, рубашку небесно-голубого цвета и сапфировые запонки. Массивная трость с набалдашником, атрибут ампурданского нувориша, сменяется изящной стилизованной тросточкой.

Но, несмотря на то что Дали подчеркнуто внимателен к своей внешности, его терзает ощущение раздвоенности собственной личности. Еще подростком, в средней школе Фигераса, Дали открыл для себя огромную отцовскую библиотеку. Запершись, в одиночестве он довольно быстро проглотил все книги. Наверное, тогда зародилась его страсть к чтению — качество, отличающее Дали от других испанских художников того времени. Его потрясают и "Философский словарь" Вольтера, и "Так говорил Заратустра" Ницше, хотя подросток считает, что может писать не хуже, стоит только найти тему, которая его волновала бы. Как очарованный, бродит он по лабиринту Канта, придя к заключению, что так может писать только ангел и что его собственный дух, дух Дали, нуждается в категорическом императиве. Затем он переходит к Спинозе, с головой уходит в его "Этику". Много лет спустя, оглядываясь назад, Дали скажет, что тогда неосознанно закладывались основы его собственных "оригинальных исследований". "Я начал читать философов в шутку, —    признавался он, — а потом был способен растрогаться до слез. Ни один роман, ни одна пьеса, какой бы драматичной она ни была, никогда не могли вызвать у меня слезу, но я рыдал над определением идентичности, которое дал один из этих философов, не помню, кто именно".