Мифический и магический мир Сальвадора Дали
Лорка для Дали — обретенное воплощение брата
Первая смерть Сальвадора Дали
Маэстро любил порассуждать о таинственной загадке
Франция — самая рационалистическая из всех стран мира
Сальвадор Дали появлялся на свет дважды
Все живое старается воспроизвести себя во времени
Сверх-Я
Даже боги нуждаются в верующих
Борьба с другим Сальвадором Дали
Гала в костюме "изысканного трупа"
Противоречия
Желание стать Наполеоном
Почти уверенный в том, что сошел с ума
Неудержимое желание сразу состариться
Гениальность Сальвадора Дали
Вторая смерть Сальвадора Дали
Подлинные даты рождения и смерти
Кеведо говорит об искусстве Веласкеса
Битва при Тетуане
Рассказ о трагическом фарсе Лорки
Драма Дали
Веласкес для Дали
Дали взял верх в сердце отца
В такие мгновения я бы не поменялся местами и с Богом
Первые зрители выходок Дали
Дали и Гала возвращаются
Дали по-прежнему ведет себя вызывающе
Внутриутробный рай
Стихотворение Альберти
Изгнание из первоначального рая в бренный мир
Рождение Божественного Дали
Ненаглядный, чего ты хочешь?
Сальвадор Дали и Сальвадор Дали
Один из этих стереотипов
Я в возрасте десяти лет, когда я был ребенком-кузнечиком
Из-за отца многие мои порывы оказались обречены
Случай с рыбкой
Призрак зова плоти
Ребенок-кузнечик
И всюду костыли, костыли, костыли...
Интервью "Плейбою"
Одержимость Дали костылями
Глубокоуважаемый Дали
Вечерний паук... Надежда!
Обличье ужасных существ
Связь между двумя Дали
Самый одинокий человек на свете
Борьба с самим собой
Дали звали "польский художник"
 
Ребенок-кузнечик
Ребенок-кузнечик на картине "Размышление об арфе" (1932-1934) одет не в матроску, а в потрепанные штаны и пиджак с заплатой. Его левая ступня, удлиненная и заостренная, напоминает носорожий рог и одновременно ногу скелета с картины "Призрак зова плоти", словно наспех и небрежно вылепленную из воска. Теперь ребенок-кузнечик превратился в подростка; его голова похожа на мяч для игры в регби, один из локтей — неимоверно длинный и не обросший плотью — опирается на торчащий из земли костыль. Перед ним стоят мужчина и женщина, напоминающие крестьян с "Анжелюса" Милле, "самой эротической картины в мире", как считал Дали. Небо почти просвечивает сквозь них, и фигуры эти — одетый мужчина, прижимающий к себе шляпу, и обнаженная женщина — похожи на Жермену и Казаджемаса с картины Пикассо "Жизнь". Эскиз, предшествующий окончательному варианту "Размышления об арфе", значительно отличается от "Жизни": женщина на нем не столь покорна, иначе выглядит и подросток — его удлиненная голова переходит в крылья кузнечика; две подпорки поддерживают руку, привязанную к ноге, на которой женская туфля.

Картина эта писалась между 1932 и 1934 годами, то есть через десять лет после смерти матери, скончавшейся 6 февраля 1921 года, но расплывается и теряет очертания именно фигура отца. Женщина опустила руку на бесформенную голову склонившегося у ее ног подростка, словно прощая ему Бог весть какой грех — возможно, просто то, что он родился тем, кем родился. Как считает Рене Пасерон, смысл этой картины очевиден: перед нами портрет Сальвадора Дали, обезображенного, как в его собственных ночных кошмарах. В это время художник уже ищет в католицизме опору, которая помогла бы ему избежать собственного обожествления, хотя он еще слишком погружен в самого себя, чтобы принять простоту Евангелия. Дали не был смиренным, но страстно искал смирения, испытывая при этом неодолимое желание напомнить нам, что он —    всего лишь хрупкое человеческое существо, ребенок-кузнечик, сродни тому, кто изображен на картине "Размышление об арфе".

Ребенок-кузнечик — это не только сам Дали, но и неотделимая от него тень брата-тезки. Художник снова надевает маску "другого Дали"; приняв вид внушающего ему ужас кузнечика с черепом, искаженным менингитом, он умоляет старших даровать ему прощение за то, что не родился тогда, когда родился первенец, а через девять месяцев и девять дней после смерти малыша узурпировал его место на земле и в семье Дали Доменеч. Родители склонили головы, как крестьяне на картине Милле, но мы не знаем — от ужаса или отчаяния. Жест, которым отец придерживает шляпу, может быть понят как стремление к самокастрации — он словно добровольно отказывается от органа, с помощью которого это чудище было зачато в чреве обнаженной женщины, обнимающей его. Мать же тем временем гладит по голове странное существо, не зная точно, которого из двоих детей она ободряет — живого или мертвого.