Мифический и магический мир Сальвадора Дали
Лорка для Дали — обретенное воплощение брата
Первая смерть Сальвадора Дали
Маэстро любил порассуждать о таинственной загадке
Франция — самая рационалистическая из всех стран мира
Сальвадор Дали появлялся на свет дважды
Все живое старается воспроизвести себя во времени
Сверх-Я
Даже боги нуждаются в верующих
Борьба с другим Сальвадором Дали
Гала в костюме "изысканного трупа"
Противоречия
Желание стать Наполеоном
Почти уверенный в том, что сошел с ума
Неудержимое желание сразу состариться
Гениальность Сальвадора Дали
Вторая смерть Сальвадора Дали
Подлинные даты рождения и смерти
Кеведо говорит об искусстве Веласкеса
Битва при Тетуане
Рассказ о трагическом фарсе Лорки
Драма Дали
Веласкес для Дали
Дали взял верх в сердце отца
В такие мгновения я бы не поменялся местами и с Богом
Первые зрители выходок Дали
Дали и Гала возвращаются
Дали по-прежнему ведет себя вызывающе
Внутриутробный рай
Стихотворение Альберти
Изгнание из первоначального рая в бренный мир
Рождение Божественного Дали
Ненаглядный, чего ты хочешь?
Сальвадор Дали и Сальвадор Дали
Один из этих стереотипов
Я в возрасте десяти лет, когда я был ребенком-кузнечиком
Из-за отца многие мои порывы оказались обречены
Случай с рыбкой
Призрак зова плоти
Ребенок-кузнечик
И всюду костыли, костыли, костыли...
Интервью "Плейбою"
Одержимость Дали костылями
Глубокоуважаемый Дали
Вечерний паук... Надежда!
Обличье ужасных существ
Связь между двумя Дали
Самый одинокий человек на свете
Борьба с самим собой
Дали звали "польский художник"
 
Первые зрители выходок Дали
Товарищи, первые зрители выходок Дали, считают его способным и добросовестным учеником, единственным отличием которого было то, что у него явно "не хватало винтиков". Об этом рассказывали учившиеся с ним Тереса Албреда и Ана Кузи. Последняя, впрочем, противоречит сама себе, утверждая, с одной стороны, что Дали учился хорошо, но "ничем особенным не выделялся", а с другой — что она восприняла его успех как нечто само собой разумеющееся, "поскольку он достаточно умен, чтобы победить". Об эксцентричных выходках Дали в годы учебы и о популярности, которую он благодаря им приобрел, пишут также Жозеп Карбо и Марти Коста. Жауме Миравитлес скромно указывает, что он был первым учеником в классе — что справедливо, — а Дали последним, что неверно. Миравитлес даже настаивает, будто по просьбе нотариуса он давал Дали частные уроки грамматики и математики, но так и не добился, чтобы его ученик выучил орфографию или правила умножения и деления. Совершенно очевидно, что орфографические ошибки Дали, на каком бы языке он ни писал — испанском, французском, английском или каталонском, — составляли неотъемлемую часть его публичного образа; что же касается остального, то вряд ли мальчик, незнакомый с правилами умножения или деления, мог закончить среднюю школу, а Дали закончил ее в 1921 году. Как мы видели, экстравагантные выходки бывали иногда весьма практичными: так, огромные подвернутые манжеты помогли сдать экзамен по математике. Спустя много лет этот паяц скажет Элеонор Морз, что все клоунские выходки нужны лишь для привлечения внимания к его живописи, которая переживет память о странностях маэстро. В зрелом возрасте нелепые выходки Дали подчинены вполне конкретной цели — разбогатеть с той же быстротой и легкостью, с какими раньше он списывал решение задачи. Стань история с экзаменом по математике известна какому-нибудь моралисту с богатым воображением, вроде Бретона, составившему для Дали анаграмму "Avida dollars" — "Жаждущий долларов", — он бы ничуть не удивился.

Но, каковы бы ни были недостатки маэстро, никто, даже Бретон, не может упрекнуть его в небрежности или техническом несовершенстве, по крайней мере после того, как он достиг творческих высот. Вспоминая о началах формирования своей личности, о том, как создавался миф о Дали, без которого трудно представить наше время, художник подходит к внутриутробному существованию. Нравоучительным тоном, который ему самому очень нравится,

—    впрочем, не теряя чувства юмора, — Дали говорит, что достаточно принять позу, в которой находится зародыш в чреве матери, закрыть глаза и крепко сжать кулаки, чтобы вновь ощутить себя "во внутриутробном чистилище или аду". Там смутно, как на старой пожелтевшей фотографии, Дали различал "адский огонь: красный, оранжевый с голубоватыми отблесками, вязкость спермы и мерцающую белизну яйцеклетки, где я плавал, словно ангел, лишенный благодати", — писал художник в "Невыразимых признаниях".

Если это чистилище стало адом, то ад превращается в рай, потому что в материнском чреве противоположности сглаживаются и приходят в согласие. "Это было божественно, это был рай",

—    говорит Дали. Воспоминание о чреве матери связано с перечисленными цветами и с ощущением покоя, безмятежности, тепла и чего-то вязкого — ощущениями, ностальгия по которым никогда его не покидает. Внутриутробное существование связывается у Дали с образами двух поджаренных яиц: иногда он видит их на сковородке, иногда — без всякой внешней опоры; огромные фосфоресцирующие желтки и белоснежные, до голубизны, белки представляются ему необыкновенно ясно и отчетливо, так что видна каждая линия. Возникающие перед его мысленным взором два поджаренных яйца то удаляются, то приближаются, перемещаясь из стороны в сторону, вверх или вниз; они начинают сверкать и переливаться, как перламутр жемчужной раковины, а потом постепенно видение затуманивается и через несколько секунд исчезает.